Мадам Француженка - Вражаюча Жінка Анна-Марі Пельтьє

 Саме так - всі слова пишу з великої літери. 

Оскільки ця жінка вражає своїм шармом, розумом, самодостатністю. Але - "шарм" - на першому місці. 

Такі суб'єктивні враження від доповідачки на ювілейних Успенських читаннях Анни-Марі Пельтьє, що вперше відбулися у режимі онлайн 21 вересня цього року. 

Нижче подаю текст її доповіді, який перекладений російською з французької мови, але від цього він не втрачає змістовності. 

З історії Успенських читань можна читати тут, після викладеного матеріалу.

Анна-Мари Пельтье

Употребление слова, тест на человечность

 Мне хотелось бы затронуть вопрос достоинства – заботы о достоинстве, защиты достоинства, мобилизующего нас сегодня, – приняв за основу рассуждения вопрос речи. Употребление языка в наших современных обществах – это, по-моему, лучший наблюдательный пункт для изучения нашего исторического момента, для идентификации на этой основе наиболее опасных угроз, тяготеющих над нашим настоящим. Это будет моей исходной точкой, с целью, однако, показать, как та же самая речь, вынужденная экономить правдивое слово, может стать антидотом того дискурса, который я называю «тоталитарным» и выражения которого распространяются сегодня в мире новыми способами. В данном случае я сделаю это, рассуждая о том, как творчество Светланы Алексиевич придаёт именно слову силу жизни и откровения, заставляя его вновь вращаться среди людей, даже там, где речь порабощена тиранией  идеологии. 

 

Речь и её ставки

Но для начала мне хотелось бы вкратце напомнить, как именно речь концентрирует ставки, во-первых, человеческой жизни, а затем – нашего коллективного существования. Мы давно – я имею в виду время, отделяющее нас от едкого спора Платона с миром софистов, – знаем, что речь – это перекрёсток, где пересекаются вопрос истины и вопрос власти. Но сейчас мне хотелось бы скорее отослать к другой референции нашей западной памяти – к библейским Писаниям. Они дают почти спектральный анализ того, как речь населяет первичное творение, а затем оказывается втянутой в проекты и утопии человеческой истории. В этом отношении первые главы Книги Бытия являют гений синтеза, в нескольких кратких мифических мизансценах дающий главное в той драме, которая  продолжается разговором о том, чем живёт человечество. 

Таким образом, выражая словами первичную реальность, – требующую не столько фантасмагорического восстановления недоступного истока, сколько исследования неисчезающих загадок жизни – первый рассказ о творении утверждает «матричную» роль Слова Божия: «Бог сказал – и стало». Мир приходит в бытие через Божественное Речение. Именно на призыв этого властно творческого Речения приходит человечество, непосредственно определённое личным обращением Бога: «Бог сказал им». При чудесной экономии средств – простое личное местоимение – выражена сама суть речи, которая состоит в том, чтобы основать связь, поставить в связь, даже когда мир и вещи ещё не названы. Изначальное качество речи – диалогичность. Вот почему она с самого начала открыта невзгодам пребывания с глазу на глаз, связи с другим, которая может сделать её орудием жизни или оружием смерти. Это показано в третьей главе Книги Бытия, где история нарушения Божественной заповеди уже начинается со злоупотребления речью, подозрением, брошенным на источник слова, на Того, Кто его возглашает, на намерения Бога, Который устанавливает, как следует пользоваться садовыми деревьями. Не завидует ли Он Своему творению, не желает ли ему зла? Вот что внушает змий в своём обращении к женщине, открывающем долгую историю фальсификации слова. Сводя Божию заповедь к запрещению, змий умалчивает о её начале: о повелении есть «от всякого дерева в саду», из чего видны доброжелательность и щедрость, свойственные образу Бога. Вслед за этим ответные слова женщины из рассказа о заповеди, в свою очередь, содержат ряд изменений, поправок, искажающих истину первичного слова[1]. Таким образом, драма, заменяющая изначальную доброту, в конце концов, герменевтична, я хочу сказать, содержит речь в борьбе с ложью. И закончится всё это, как известно, вспышкой насилия, повлёкшей за собой первое убийство.

Рассказанная несколькими главами далее история Вавилонской башни – коллективная версия сцены в Эдемском саду – вновь придаёт речи особенную зримость (Быт. 11:1-9).  Именно под знаком языка строится город-носитель идолопоклоннического проекта «сделать себе имя» и мечты о всемогуществе, которую символизирует проникновение в небо. Это удивительный образ того, что нам известно о тоталитарном порядке… промыслительный ответ Бога на эту затею будет именно лингвистическим: смешивая языки, он устраняет «вавилон» – обездвиженную, омертвелую речь, вводя в неё многоразличие (Быт 11:7). Застывший мир людей Вавилона снова сможет двигаться, трепетать свободой и встречей, открываться будущему[2].

Таким образом, ветхозаветный текст с удивительной остротой отвечает нашим современным познаниям, имманентно соединяющим бытие и слово, уча тому, что всякое человеческое существо призвано к жизни словом, которое даст ему имя и введёт его в круг межличностного обмена, в свою очередь, основанного на договоре об истине. Это имеет в виду психоаналитик Жак Лакан, называя человека «говорящим бытием (parlêtre)». Тот же библейский текст – давая понять, сколь тяжёлые вещи происходят в личных историях при изначальном отсутствии узнаваемого слова – позволяет также исследовать связь, возникающую между извращениями политики и способами употребления речи. В этом смысле он даёт возможность объединить, как корень и источник ужасов XX века, всякую манипуляцию речью, продвижение лжи, шаманство экзальтированной риторики, производство идеологических фикций, которые вскормят фанатизм – генератор невообразимых прежде дикостей.

 

Сокровище мысли: исследование тоталитарной речи

Вот так – и это страшновато – становятся созвучными друг другу системы риторики, имевшие успех вчера, и те, которые применяются сегодня. Конечно, было бы ошибочным пренебрегать особенностями эпох и обстоятельств. Точно так же как упрощением было бы приравнивать друг к другу трибунов и вождей, служащих сегодня целям «популизма», игнорируя разнообразие исторического наследия, множественность идеологических установок, а также интересы, не чуждые тем же самым людям, кто разделяет те же самые практики авторитарной манипуляции и пренебрежение к данному слову-обещанию. Перечисление этих различий, делает, однако, тем более потрясающим то наблюдение, что в давней истории – где действуют порывы отдельных людей и народов, их память, их страдания, страх и нетерпение – в этих  инвариантах положения человека, сейчас открываются в действии некоторые механизмы извращения, ещё вчера приведшие к пропасти. По существу, наш современный мир, который мы даём себе труд именовать по его специфике (употребляя такие префиксы, как пост- и нео-, небогатые эвристической ценностью)[3] , вполне способен продолжить или даже усугубить происшедшее в прошлом веке.

Отсюда безотлагательная необходимость прислушаться к нескольким великим голосам, которые в XX веке – ещё до появления понятия «пост-истины» и активации fake news Интернетом – назвали болезни политики и те общечеловеческие катастрофы, которые на наших глазах порождают эти смертельные болезни. Среди этих голосов мы, конечно, должны упомянуть Карла Крауса, венского писателя – полемиста и сатирика. Это автор запальчивый и порой небезупречный, но французский философ Жак Бувресс сегодня указывает на его особенную актуальность, хотя его произведения относятся к давно минувшим дням: ко времени Первой мировой войны, о которой говорится в «Последних днях человечества» (1922), усиления нацизма в Германии («Третья Вальпургиева ночь», 1933)[4]. Другие примеры – а были и другие – этой работы мысли вчерашнего дня, которые могут помочь тем, кто упражняется в необходимом нам сегодня ясновидении: интеллектуальное богатство, содержащееся на страницах «Происхождения тоталитаризма» (1951) Ханны Арендт[5]; краткие, но мощные «Раздумья о лжи», изданные Александром Койре в 1943[6]; или же исследование Виктора Клемперера о том, как Третий Рейх портил и искажал немецкий язык («LTI, Lingua tertii imperii» [Язык Третьего Рейха], 1947)[7].

Кроме того, чем это вклад этих авторов может помочь нам в борьбе за уважение к разуму против царства эмоций, а также за объективность истины, оспариваемую философскими системами «деконструкции», я упомянула бы только то, что привносят их труды в вопрос о лжи и ценность чего легко признать ввиду дискурса пропаганды, обычного для руководителей великих мировых держав. Глядя на некую американскую избирательную кампанию, А. Койре говорит словно о сегодняшнем дне:«Никогда так не лгали… в самом деле, день за днём, час за часом, минута за минутой, заливали мир волны лжи. Слово сказанное, слово написанное, газета, радио… весь технический прогресс поставлен на службу лжи. Современный человек – мы, опять-таки, имеем в виду здесь человека тоталитарного – купается во лжи, дышит ложью, подвергается воздействию лжи во все мгновения своей жизни»[8]. То же самое актуально для Востока, когда отравление оппозиционного политика представляется официозом как подлая операция тех, кто принял пострадавшего; когда героизация и сакрализация Великой Отечественной войны позволяет скрывать другие грани истории, когда забота о памяти жертв сталинизма приравнена к преступлению и т. д. Указание Сталина, данное как правило поведения всем членам партии большевиков и упоминаемое Ханной Арендт, «Лжесвидетельствуй!» откровенно продолжает быть руководством к действию[9]. Это достоверно доказывает, что ложь и диктатура подают друг другу руки, в чём были убеждены и К. Краус, и А. Койре[10].

Развиваемая Краусом феноменология лжи предупреждает о тонкостях, остающихся актуальными. Так, слишком простую идею того, что, дескать, лживость пропаганды войны состоит просто в фальсификации истины, он заменяет описанием гораздо более софистической операции, называя её «преследующей невинностью» и показывая, как она входила в силу вместе с гитлеризмом в течение Первой мировой войны. Манипуляция состоит в том, чтобы в самый момент произнесения лжи рядиться в защитника правды от врага, выставляемого ответственным за насилие, которое собираются произвести над ним же. Из чего следует, что все преступления, которые могут быть совершены, можно будет аргументировать – и оправдать – как способ защититься от врага, а иначе он вас уничтожит. Ужасная манипуляция, состоящая в том, что преступления рядят в одежды порядочности, притязая на место невинного человека, говорящего правду.

Точно так же следует прислушаться к предупреждению о сегодняшнем дне, прозвучавшему в том наблюдении, что действенность лжи пропорциональна её огромности, т. е. невероятности. Х. Арендт напоминает о том, что этот принцип чёрным по белому был заявлен Гитлером с цинизмом, оставшимся, как ни странно, незамеченным читателями Mein Kampf, даже при том, что он делал сомнительной правдивость того, что они читали[11]. Ибо – цитирую на этот раз Койре : «Если нет ничего тоньше техники современной пропаганды, то нет ничего грубее содержания её утверждений, обличающих абсолютное и тотальное презрение к правде. И даже к простому правдоподобию. Презрение, равное только подразумеваемому им  презрению к тем, к кому она обращена»[12]. К адресату, на самом деле, представляющему собой коллектив, лишённый возможности применять ответственное мышление, предназначенный для исполнения приказов начальника и для служения делу и обозначаемый словом «масса»[13].

Фактически, следует учитывать, что всем этим затрагивается человечность человека. Именно она подвергается презрению, а потенциально – распаду, разрушению, как было в случаях двух крупнейших тоталитарных обществ минувшего века. Все действия, объект которых – речь, суть действия против человеческого достоинства. Работа Крауса утверждает это уже в своём названии: «Последние дни человечества», на которое откликнулся Ж. Бувресс, ужесточив его в своём сочинении о венском мыслителе «Первые дни бесчеловечности» Там, где слово искажено произнесением лжи, где умы вербует массовая пропаганда, происходит убийство слова и убийство человечности в адресатах, обязанных жертвовать своей принадлежностью к свободным субъектам, мыслящим и действующим как ответственные существа. Отсюда и растерянность Крауса, когда он ищет способа поколебать тоталитарную ложь: как интеллектуальные средства, свет разума могут преодолеть гангрену речи, застывшей в ложных иллюзиях, физически и морально разрушающих тело общества?[14]

 

Против лжи, сила произносимого слова

Именно здесь я должна назвать то, что кажется мне направлением к возможному ответу. Я вижу, как этот ответ на наших глазах иллюстрирует литературное творчество Светланы Алексиевич, лауреата Нобелевской премии 2015, голос которой возвращает нас сегодня к происходящему в Беларуси, залитой валами протестов.

Это творчество представляется, прежде всего, трудом исключительной правдивости, которую она вложила в историю Великой Отечественной войны (как называется она официально в России), войны в Афганистане, Чернобыльской катастрофы, во всё начинание большого художественного исследования под названием «Время сэкон-хэнд. Конец красного человека» (2013). Предоставив истории возможность рассказывать себя самоё через личные воспоминания простых, маленьких людей, её участников, – а всего этого историк не знает, ибо великая История, как считается, разыгрывается не здесь, а на публике, где принимают решения руководители, выигрываются или проигрываются сражения, а люди зачисляются в коллективы, – С. Алексиевич восстанавливает в сознании человеческую правду, правду прожитой по-человечески жизни, содержащей плоть и кровь, любовь и слёзы, низость и величие души. Она открывает существование истинной правды глубинной истории. И в этом она сурово бичует недоговорённости и табу, неприкосновенное официальное учение. Бичует со взрывной силой творчества, на которое много лет бешено ополчалась цензура.

Мы не должны преуменьшать эту капитальную заслугу. Служа правде, писательница трудится над разрушением лжи, поработившей достоинство человека. Таким образом, она творит рядом с величайшими людьми из лагеря сопротивления тоталитаризму через литературу. Но она делает это в очень своеобразной манере, в чём, может быть,  содержится ещё более радикальное наставление.

Как известно, книги С. Алексиевич начинаются с широкого опроса и сбора сведений, проводимого автором на пространстве бывшего Советского Союза. Они начинаются с бесконечно терпеливого выслушивания сотен свидетелей, в чьи двери она стучится с магнитофоном в сумке, хоть бы это было в невероятных местах, куда не добираются ни журналисты, ни историографы[15]. Из этого огромного собрания она делает выдержки, которым затем посвящает своё писательское дарование. Таким образом, её книги – это ткань голосов, собранных с сестринским пониманием, вновь зазвучавших и составленных вместе непревзойдённым искусством повествования. Сама С. Алексиевич называет свои книги «романами голоса».  Конечно, этот опрос – история встреч, опыт контекстов жизни, лиц, взаимных сближений «В квартирах и деревенских домах, на улице и в поезде … ». Но, уточняет она: «Я слушаю... Всё больше превращаюсь в одно большое ухо, всё время повёрнутое к другому человеку. Я "читаю" голос...». И ещё: «Фамилии вот стерлись, ушли из памяти, а лица остались…»[16]. Кроме того, её Нобелевская речь в Стокгольме, совершенно не конформистская, открывается длинной цитатой из трёх этих безымянных голосов, «печальных мелодий из хора, который я слышу...», чья горькая память невесть как прилетела из забытых мест принимать почести от членов Нобелевского комитета[17].

Творчество С. Алексиевич хранит след противостояний, привычной цензуры, неизбывных страхов, того замалчиваемого, что отказывается быть выговоренным и всё же нуждается в отдушине. Встречая супружеские пары, пережившие Вторую мировую войну, она терпеливо ждёт, пока даст слово женщине мужчина, убеждённый, что только мужчины  могут правильно, толково  говорить о войне. И каждый из её опросов, её терпение, её эмпатия совершают чудо: перед ней мужчины и женщины позволяют себе говорить от первого лица, открывают, что их жизнь имеет ценность и что камень, закрывавший источник слова, может быть отвален. «Я  и сейчас говорю  шёпотом...  Про...Это...  Шёпотом.  Через сорок  с лишним лет...», признаётся её собеседница. Но заметить это – уже акт освобождения. Другие, тоже служившие в Красной Армии, но в мирное время ставшие подозрительными, просят: «Ты приходи. Обязательно приходи. Мы так долго молчали. Сорок лет молчали...». И ещё: «Наград больших не имею, одни  медали. Не знаю, будет ли интересна вам моя жизнь, но хотелось бы кому-нибудь ее рассказать...».

Таким образом, эти книги, прежде всего, суть демонстрация слова. Я хочу сказать, что они позволяют уловить речь, доверенную слову, притом «говорящему слову», как сказал богослов Морис Белле[18]. И они свидетельствуют о восстановительной силе, живущей именно в говорящем слове. Когда речь перестаёт быть порабощённой самосохранением, подчинённой требованиям официальной истины, застывшей в механическом пережёвывании коллективных слов, искажённой, когда она просто «язык, на котором мы говорим сами с собой, ведём внутренние разговоры»[19]. Когда речь выстраивает свои слова в пространстве доброжелательности и доверия, открывшемся меду «я» и «ты», то есть совершается в своём родном самотождестве человечности. Таким образом, слово не только колеблет дискурс оскорбительной власти, лжеучений, но и выявляет упорство человека в человечности, энергию достоинства, которое, даже будучи попранным, восстаёт, живёт, переживая испытания и пребывая верным жизни, с нежностью вспоминая умерших, соглашаясь, в конце концов, более с кротостью, чем с ненавистью.

Конечно, творчество С. Алексиевич во многих отношениях весьма пессимистично. Она не скрывает всех мерзостей, которые заставляют нас отчаиваться в истории людей и могут выставить защиту достоинства химерой. Её Стокгольмская речь полна разочарования, она говорит о «проигранной битве». Она считает очевидным, что «красный человек» нашёл способ выжить, воплощаясь в новых видах лжи. И пять лет спустя после этой речи причин для надежды могло стать ещё гораздо меньше. Тоталитарная пропаганда получила подкрепление от того, что официально зовётся «пост-истиной» и что публично защищают. Распространение вируса «fake news» возрастает. Смеют отстаивать законность «альтернативных фактов» (alternative facts)[20]. Вырисовывается некий мир, собственно, не населённый человеком, мир, который может лишь разрушаться, когда его речь настолько извращена. С тех пор также становится всё очевиднее, что сама эта речь есть место сопротивления по преимуществу. Она воистину «пастырь» нашей человечности, говоря известными словами. Она должна мобилизовать нашу бдительность. Творчество Светланы Алексиевич – её ясный и скорбный взгляд на вещи – в данной ситуации содержит ободряющий призыв с доверием принять участие в этом сопротивлении.

 

З франц. перевёл Дмитрий Каратеев

---

[1] Вспомним, что женщина заменяет Божии слова «от всякого дерева» эвфимизированным «с дерев» (Быт. 3:2) и вводит тему табу («не прикасайтесь к ним», Быт. 3:3), отсутствующую в словах Бога.

[2] В этом смысле уместно говорить о «вавилонском благословении». Так называется книга Франсуа Марти (François Marty, La bénédiction de Babel , Paris, Seuil, 19900. См. также Denis Vasse, « Babel, l’utopie de l’un » [Вавилон, утопия единого], в: Recherches et Documents du Centre Thomas More, Document 78/14, 5^ème année, N° 19, Septembre 1978,  p. 65-69.

[3] Ср. Dominique Kalifa, Les noms d’époque. De « Restauration » à « années de plomb » [Имена эпохи. От «Реставрации» до «свинцовых годов»], Gallimard, 2020, где обосновывается идея, что наша современность дрейфует в сторону непредсказуемого, что нашей эпохе трудно самоопределиться, называя себя с префиксами пост- (модернизм, демократия и т. д.), а иногда нео-, но без отчётливой квалификации.

[4] См. Jacques Bouveresse, Les premiers jours de l’inhumanité, K. Kraus et la guerre [Первые дни бесчеловечности. К. Краус и война], Hors d’atteinte, Coll. Faits et Idées, 2019.

[5] Hannah Arendt, Le système totalitaire, Le Seuil, Coll. Points, 2005.

[6] Alexandre Koyré, Réflexions sur le mensonge, Ed. Allia, 2016.

[7] После II Мировой войны, проживая в Германской Демократической Республике, Клемперер заговорил об LQI, « lingua quaterii imperii [языке четвёртой империи] советского мира », см. John Wesley Young, « De LTI à LQI: Victor Klemperer sur le langage totalitaire [От LTI à LQI: Виктор Клемперер о тоталитарной речи]», Revue des études allemandes, Vol. 28, n ° 1 (février 2005), pp. 45-64, опубликовано: The Johns Hopkins University Press au nom de l' Association d'études allemandes, https://www.jstor.org/stable/30038068.

[8] Там же, с. 10.

[9] H. Arendt, Le système totalitaire [Тоталитарная система], p. 19.

[10] Ср. A. Koyré, «Различение между правдой и ложью, воображаемым и реальным, остаётся действенным даже внутри тоталитарных концепций и режимов. Это их роль и место в некотором роде перевёрнуты: тоталитарные режимы основаны на приоритете лжи», там же, с. 13. По существу, мы должны сегодня добавить к этой, всегда актуальной для мира, проблематике ту новую форму фальсификации слова, при которой истина делается, на этот раз, безразличной и входит в игру как «альтернативные факты», что совершенно разобщает речь и фактическую реальность. См. спор, начатый во время инаугурации Дональда Трампа.

[11] H. Arendt, там же, с. 175, но это уже имеется у Койре, заметившего, что Гитлер «излагает свою теорию лжи в Mein Kampf», но «мало кто из читателей понял, что о них-то он и говорит», там же, с. 40.

[12] A. Koyré, там же. 

[13] Вступительное исследование этой реалии см. в работе Gustave Le Bon, Psychologie des foules [Психология толп], 1895, о которой известно, что ею впоследствии пользовался Муссолини как учебником манипуляции толпами, а Гитлер написал к ней аннотацию. Переиздана в 2013.

[14] Cf. Troisième nuit de Walpurgis, mentionné par Bouveresse, p. 65.

[15] См., в частности, авторское вступление С. Алексиевич к своей книге «У войны не женское лицо», с которой начинается применение её метода. Во французском переводе издана в 2004.

[16] Фразы из книги «У войны не женское лицо».

[17] S. Alexievitch, https://www.nobelprize.org/prizes/literature/2015/alexievich/25388-conference-nobel-2/

[18] Maurice Bellet, Le meurtre de la parole, ou l’épreuve du dialogue [Убийство слова, или попытка диалога], Paris, Bayard, 2006, p. 14.

[19] S. Alexievitch, La fin de l’homme rouge, ou le temps du désenchantement [Время сэконд-хэнд, или Конец красного человека], Actes Sud, 2013, p.24.

[20] По этому вопросу см. Myriam Revault d’Alonnes, La faiblesse du vrai, Ce que la post-vérité fait à notre monde commun [Слабость правды. Что делает пост-истина в нашем общем мире], Paris, Seuil, 2018.

Дорогие друзья!

Через полчаса, в 17:30 по киевскому времени, состоится Открытие юбилейных ХХ-ых "Успенских чтений". 

Двадцать лет назад идея конференции и первый украинский круг ее участников сформировался благодаря вечерам памяти киевских новомучеников св. Александра Глаголева и св. Михаила Едлинского, когда со всего Киева собиралась аудитория в корпусе Киево-Могилянской академии, чтобы послушать воспоминания тех, кто был лично знаком с семьями Глаголевых и Едлинских. С тех пор ежегодно в конференции принимают участие десятки ведущих теологов, философов и ученых других гуманитарных отраслей со всего мира.

А сегодня в нашем расписании:

17:30 Открытие конференции: Константин Сигов, Национальный университет «Киево-Могилянская академия». Монсеньор Питер Ваккари, президент Католической ближневосточной благотворительной ассоциации (CNEWA). Приветственное слово (анг., пер. на укр.)

18:00 Анн-Мари Пельтье, профессор библейского преподавания в Европейском институте религиозных наук (Париж). Употребление слова, тест на человечность (фр., пер. на рус.)

19:00 Архимандрит Кирилл Говорун, доктор философских наук, профессор Стокгольмской школы теологии (Швеция). Декларация о человеческом достоинстве «Пунта-дель-Эсте» (рус.)

- >> Join Zoom Meeting: https://us02web.zoom.us/j/83911705959

Спасибо, что вы с нами! Ждем и будем рады видеть каждого!